Лауреат Нобелевской премии, лауреат Государственной премии РФ, академик Российской академии наук

Родился 11 декабря 1918 года в Кисловодске. Умер 3 августа 2008 года в Москве.

Отец — Солженицын Исаакий Семёнович (1891–1918), из семьи зажиточных ставропольских крестьян, окончил гимназию в Пятигорске, учился на филологическом факультете Харьковского, затем Московского университетов. В 1914 году добровольцем ушел на Первую мировую войну, имел офицерское звание и боевые награды. Вернувшись с фронта, погиб, за полгода до рождения сына, от несчастного случая на охоте. Мать — Солженицына Таисия Захаровна, урожд. Щербак (1894–1944), дочь кубанского землевладельца из крестьян, до замужества четыре года училась в Москве, на сельскохозяйственных курсах кн. С.К. Голицыной; овдовев, воспитывала сына одна, зарабатывая на жизнь машинописью и стенографией; подвергалась увольнениям и сокращениям в связи с «соцпроисхождением». Первая супруга — Решетовская Наталья Алексеевна (1919–2003). Вторая супруга — Солженицына Наталья Дмитриевна, урожд. Светлова (род. в 1939 году). От второго брака у Солженицына трое сыновей: Ермолай (1970 г. рожд.), Игнат (1972 г. рожд.), Степан (1973 г. рожд.). Внуки: Татьяна, Екатерина, Дмитрий, Иван, Анна, Андрей.

«Я родился прямо в Гражданскую войну, а первые детские впечатления — ранние годы советской власти». Отчий дом Солженицына с первых лет стал территорией особой опасности. Во время Первой мировой отец служил в прославленном Гренадерском корпусе, так что загадка о его судьбе казалась простой. «Может быть, к лучшему умер отец / В год восемнадцатый смертью случайной: / С фронта вернувшийся офицер, / Кончил был он в Чрезвычайной». Царские ордена отца могли стать грозной уликой против его вдовы и сына, их пришлось закопать в землю. Даже фотографий военного времени, где подпоручик-артиллерист мог быть запечатлен в гренадерском мундире, Саня никогда не видел — мать сохраняла только студенческие снимки мужа. «Царский, не царский, — слово “офицер” было леденящим сгустком ненависти, его нельзя было вслух произнести среди людей, это была уже — контрреволюция. Незадолго перед тем офицеров уничтожали десятками тысяч подряд, не разбираясь, топили баржами». Ребенок рос, опекаемый семейством Щербаков — дедом, бабушкой, тетями и дядями. Зимой 1925/26 года мать забрала сына в Ростов, где сняла крохотную комнату и получила работу. «Книг еще в сумке я в школу не нашивал, / Буквы нетвердо писала рука, — / Мне повторяли преданья домашние, / Я уже слышал шуршание страшное — / Черные крылья ЧК. / В играх и в радостях детского мира / Слышал я шорох зловещих крыл. / ...Где-то на хуторе, близ Армавира / Старый затравленный дед мой жил». Такими запомнились Солженицыну-внуку детские годы и его несчастный дед, чья трагическая история предстанет в поэме «Дороженька». Захар Щербак стал еще одной детской тайной Солженицына, опасным пунктом его социальной анкеты. «В шесть лет я твердо знал, что и дедушка и вся семья преследуются, переезжают с места на место, еженощно ждут обыска и ареста. Чекисты на моих глазах уводили дедушку (Щербака) на смерть из нашей перекошенной щелястой хибарки в 9 квадратных метров».

В самом раннем детстве мальчику был дан грозный знак, с которого и началась его сознательная жизнь. Зима 1921/22 года, Кисловодск, храм Св. Пантелеймона-целителя, где был крещен Саня. «Я в церкви. Много народа, свечи. Я с матерью. А потом что-то произошло. Служба вдруг обрывается. Я хочу увидеть, в чем же дело. Мать меня поднимает на вытянутые руки, и я возвышаюсь над толпой. И вижу, как проходят серединой церкви отметные остроконечные шапки кавалерии Буденного, одного из отборных отрядов революционной армии, но такие шишаки носили и чекисты». Прервав литургию, с топотом и грохотом пройдя в алтарь, чекисты занялись грабежом — тогда это называлось изъятием церковных ценностей в пользу голодающих. Мрачная картина подавления и уничтожения Православной Церкви в России стала лейтмотивом детства Солженицына — он видел, как рушат церковные алтари, как беснуются воинствующие безбожники вокруг пасхальной службы, вырывая у верующих свечи и куличи, как сбрасывают колокола наземь и долбят храмы на кирпичи.

9 ноября 1927 года Саня поступил во 2-й класс ростовской школы № 15 и вскоре уже сам испытал участь гонимого — за то, что продолжал ходить с матерью в последнюю не закрытую еще городскую церковь и за то, что носил на шее крестик. Детская набожность и искренняя вера вытеснялись из жизни; их не терпели красная пионерия и звонкая комсомолия. Охлаждение и отход от веры были неминуемы — детская привязанность к церкви, так же как слова молитв и имена святых, уходили на дно души, в глубокое сердечное подполье, и жили до поры до времени только там. «“В бой за всемирный Октябрь!” — в восторге / Мы у костров пионерских кричали... — / В землю зарыт офицерский Георгий / Папин и Анна с мечами. / Жарко-костровый, бледно-лампадный, / Рос я запутанный, трудный, двуправдный». Так писал Солженицын в поэме «Дороженька» о раздвоенном, расколотом мире своего детства и отрочества, когда подполь�