Город встретил Галю бедностью и голодом. В 1930 году дед умер от пьянства. Бабушка получала его мизерную пенсию, подрабатывала – шила и стирала на чужих людей. Но внучку, брошенную родителями, любила и баловала. С раннего детства Галя   слышала обращенное к себе жалостливое слово «сиротка». Она понимала, что, имея обеспеченного отца, из милости живет на последние бабкины гроши, и вся ее детская душа протестовала против этой унизительной жалости. Она рано повзрослела: проявились в ее характере недоверчивость, замкнутость, способность  жестко противостоять унижению и низменности людских инстинктов. Наверное, от матери передалась Гале страсть к пению. От природы музыкальная, та  имела приятный голос, играла на гитаре, пела цыганские романсы. Галя повторяла за ней «Очи черные», «Бирюзовые колечки». Девочка обладала удивительным, редким даром – естественной постановкой голоса, слухом и блестящей музыкальной памятью. 

Бывало, соберутся гости и тут же: «Галя, спой! В таких случаях я почему-то залезала под стол. Публики совершенно не боялась – наоборот, очень рано почувствовала в ней потребность: петь для себя самой было неинтересно, нужны были  сопереживатели, сочувствующие. Но, вероятно, мне хотелось особой, таинственной атмосферы, хотелось уйти от реальности и создать свой мир. И вот из-под стола несется: «Очи черные, очи страстные, очи жгучие и прекра-а-а-а-сные…» Услышав аплодисменты, я вылезала из-под стола, раскланивалась и, окрыленная успехом, начинала изображать то, что пою. Вот такая, например, песенка:

Девушку из маленькой таверны

Полюбил суровый капитан,

Девушку с глазами дикой серны

И с улыбкой как ночной туман.

Я исполняла этот «шедевр», стоя на стуле, – такая мизансцена казалась мне очень эффектной, потому что, когда подходил смертный час несчастной девицы, можно было кинуться в море с маяка (то есть со стула на пол) и изображать утопленницу. Все были в восторге. Тут же я плясала цыганочку, трясла, поводила плечами и кричала: «Чавела!».

Пение стало страстью Галины. Она пела все, что слышала по радио, пела везде: на улице, в школе, в компаниях, дома. Училась Галя средне, никакими предметами особенно не увлекалась. Домашнее задание никогда не готовила и легко обходилась тем, что запоминала на уроке. С первых же классов она стала участницей всех школьных концертов, и сразу к ней пристало прозвище Галька-артистка. Школьный учитель пения Иван Игнатьевич Игнатов на первом же уроке заметил талантливую девочку и стал заниматься с ней отдельно. В Галином репертуаре появились Моцарт и другие классики. Уже в первом классе она получила свою первую премию за пение – три метра ситца, из которого бабушка сшила ей платье с воланами. Когда Гале исполнилось десять лет, мать, зная, что она увлекается пением, подарила ей на день рождения комплект пластинок оперы П.И. Чайковского «Евгений  Онегин» и патефон. Новые музыкальные впечатления так завладели ею, что она перестала замечать все вокруг, забывала поесть, не выходила гулять, а все сидела дома, снова и снова крутила ручку патефона. Незнакомые раньше слова, сладостная мелодия волновали до слез. Галя выучила всю оперу наизусть, знала все партии и хоры. Эмоции и романтические образы, переполнявшие воображение девочки, неминуемо должны были найти выход – она влюбилась в мальчика из другого класса и написала ему письмо, слово в слово повторив признание пушкинской Татьяны. Мальчик ничего не ответил, даже не посмотрел в ее сторону, и это было обидно до слез. Так первая встреча с великим поэтом и великим композитором принесла горькое разочарование, но и подарила мечту, стремление, цель – с этого момента Галя решила стать певицей.

Летом 1941 года Галя находилась на каникулах в Эстонии, где в то время служил отец. Там и застало ее внезапное начало войны. Отступление советских войск из Тарту было паническим. Отца в этот момент не было в городе. Она чудом успела добежать в летную воинскую часть и выехать из города на автобусе вместе с летчиками. Ехали днем и ночью, взрывая за собой мосты, остановились уже в Торжке. Так началась для Галины Великая Отечественная война.

Ей было четырнадцать лет. 1 сентября 1941 года школы в Кронштадте открылись, но вместо уроков ребят учили перевязывать раненых, гасить зажигательные бомбы, обращаться с оружием. Вскоре бомбежки и обстрелы города стали ежедневным кошмаром. Потом наступила лютая зима. Таких морозов не помнили и старики – замерз водопровод, лопнули трубы, вышла из строя канализация. Началась блокада. Те из детей, кто был еще в силах, продолжали ходить в школу. Сидели в пальто и шапках в ледяном нетопленном классе, голодные, от коптилок у всех – закопченные лица. Галина семья голодала как и другие. От матери иногда приходили письма с Дальнего Востока, где она жила с новым мужем. Отец – он служил вольнонаемным в продовольственном отделе одной из воинских частей Кронштадта – о дочери почти не вспоминал. В феврале 1942 года умерла бабушка Дарья Алексеевна – задремав возле печки не заметила, как вспыхнула на ней одежда. Так Галя потеряла единственного близкого человека. После выхода приказа об эвакуации женщин и детей остальные родственники Галины – тетка с тремя детьми и дядя чудом выбрались из Кронштадта под обстрелом, по уже начавшему таять льду Ладожского озера. Сама она ехать с ними отказалась. Видимо, подступило уже равнодушие, безразличие к своей судьбе, то состояние, которое и помогло дальше выжить. Уехал и отец – вывез из города любовницу и ее двоих детей.

Я жила в каком-то полусне. Опухшая от голода, сидела одна, закутанная в одеяла, в пустой квартире и мечтала… Не о еде. Плыли передо мной замки, рыцари, короли. Вот я иду по парку в красивом платье с кринолином, как Милица Корьюс в американском фильме «Большой вальс»; появляется красавец герцог, он влюбляется в меня, женится на мне… Ну и, конечно, я пою – как она в том фильме (еще до войны я смотрела его раз двадцать). Я даже не страдала от голода, а просто тихонько слабела и все больше и больше спала. Мучило лишь вечное ощущение холода, когда ничем нельзя согреться. И, вспоминая сейчас блокаду, прежде всего вижу промерзшие, покрытые инеем стены нашей комнаты, а за окном – пустынные, занесенные снегом улицы, по которым кто-нибудь закутанный до глаз в разное тряпье волочит санки с покойником, зашитым в простыню или одеяло. Умирающая от голода девочка, я и не знала, что за белой пеленой Финского залива, в Ленинграде, живет великий человек Дмитрий Дмитриевич Шостакович, что пишет он в эти страшные дни свою Седьмую симфонию и что через четырнадцать лет счастливая судьба одарит меня дружбой с ним».

Весной 1942 года стали ходить по квартирам – искать тех, кто остался в живых. Нашли и Галину. Ее отвели в штаб местной противовоздушной обороны, где определили в женский отряд, выезжавший для помощи гражданскому населению во время бомбежек. Около 400 женщин – бойцы «голубой дивизии», как прозвали ее моряки за серо-голубые костюмы, – по ночам выезжали на места бомбежек, откапывали раненых заваленных в разрушенных взрывами домах, оказывали первую медицинскую помощь, днем работали на расчистке города, ломали и разби-рали на топливо деревянные дома. Жили на казарменном положении, получали военный паек. Непостижимо, но факт: едва ожив, Галина уже пела в джаз-оркестре (!) расквартированной неподалеку морской воинской части, который вечерами давал концерты на кораблях, в фортах вокруг Кронштадта. Днем, работая как все, таская бревна и ворочая булыжник, она надевала по три пары брезентовых рукавиц, берегла руки – знала, что обязательно станет артисткой.

19 января 1943 года была прорвана блокада Ленинграда. Город стал медленно возвращаться к жизни. Полтора года службы в «голубой дивизии» помогли Галине выжить физически, но нужно было думать о будущем. И она упросила начальника МПВО отпустить ее в Ленинград учиться.

В Ленинграде Галина устроилась работать в Выборгский Дом культуры помощником осветителя сцены. По вечерам сидя на рабочем месте, в осветительской будке за сценой, она могла смотреть спектакли и концерты. Тогда в Доме культуры выступали чаще всего артисты Большого драматического театра имени Горького. Галина впервые увидела искусство такого класса и очень увлеклась драмой. Блестящая память позволяла ей с двух-трех раз запоминать тексты пьес целиком, так что иногда она со своего места подсказывала артистам.

Вскоре в городе открылась музыкальная школа имени Римского-Корсакова, и Галина поступила в нее, выбрав самого знаменитого и модного педагога Ивана Сергеевича Дид-Зурабова – армянина, когда-то учившегося пению в Италии. Все поступавшие мечтали учиться только у него и получить итальянскую школу. На прослушивании Галина спела арию Лизы из «Пиковой дамы», которую слышала в кинофильме «Воздушный извозчик» и знала по слуху. Исполнять труднейшую арию ей было одно удовольствие – чем выше тесситура, тем лучше, голосовой диапазон – две с половиной октавы. Однако через три месяца занятий у Дид-Зурабова в голосе пропали верхние ноты. Лишь по прошествии нескольких лет Галина смогла разобраться в том, что произошло – первый педагог лишил ее умения певчески правильно дышать, данного от рождения. Постоянно говоря на уроках о крепкой опоре, о крепкой диафрагме и не объясняя, что это значит, он заставил ее зажать диафрагму. Прежние свои ощущения Галина потеряла и уже не могла восстановить, так как они были неосознанны.

Через полгода Галина бросила музыкальную школу. Не имея своего жилья, скиталась по чужим углам. Вокруг было много молодежи, но она ни с кем близко не сходилась. Красивая с изюминкой, она походила на мать: смоляные густые волосы, яркие чувственные губы, мягкий овал лица, гармоническая стройность фигуры. Ей еще не исполнилось восемнадцати лет, когда на нее обратил внимание морской офицер Георгий Вишневский, и она вышла за него замуж. Но очень скоро стало ясно, что брак был ошибкой. Георгий не хотел, чтобы Галина продолжала учиться пению, выходила на сцену.

В сентябре 1944 года, когда Галина устроилась в театр оперетты, они развелись. От двух месяцев супружеской жизни осталась только фамилия – Вишневская. Труппа Ленинградского областного театра оперетты, где стала работать Галина, постоянно разъезжала по воинским частям Ленинградской области, играя оперетты Кальмана, Оффенбаха, Стрельникова. Условия были трудными: артисты давали в промерзших клубах по 20–25 концертов в месяц, возили с собой примитивные декорации, чтобы выступать на любых площадках, ночевали где придется. Но причастность к музыке, вхождение в новый мир казались Галине благом.Поначалу Вишневская выходила на сцену в хоре или сидела в кулисах и вскоре запомнила весь репертуар театра. Феноменальная память сослужила ей хорошую службу, когда потребовалось срочно, практически без репетиций заменить заболевшую актрису на амплуа субреток. Так она стала солисткой.

Работа в Ленинградском областном театре оперетты стала для Вишневской серьезной школой. Настоящей певицей она здесь стать не могла, но стала профессиональной актрисой. В труппе царила атмосфера самоотверженного служения искусству, которая исходила от нескольких старых опереточных актеров, которые сохраняли и пе-редавали молодым высокие сценические традиции. В какой бы про-копченной землянке или разбитом клубе они не выступали – всегда за полтора часа до начала начинали гримироваться и одеваться столь же тщательным образом, как если бы им предстояло выходить на самую блистательную из сцен. За четыре года сыграв сотни спектаклей, Виш-невская приобрела сценическую свободу, научилась танцевать, овла-дела пластикой. Необходимость каждый день выходить на сцену – даже с ангиной, охрипшей и простуженной, научила ее в критичес-кий момент переставлять акценты, компенсировать незвучащий голос пластической выразительностью и темпераментом.

В 1944 году Галина Вишневская вышла замуж за директора театра, Марка Ильича Рубина, скрипача по профессии. Он был на 22 года старше Галины, очень любил ее и относился с отеческой заботой. С ним Галина вновь обрела семью и дом. В 1945 году у них родился сын Илья. Но некому было помочь молодой матери, перенесшей тяжелые роды, не оказалось рядом ни врачей, ни просто опытной женщины, которая помогла бы выходить малыша, и он умер двухмесячным от пищевого отравления. В один из тех страшных дней весной 1945 года, когда Марк работал, а Галина лежала дома одна – сама тяжело больная с умирающим ребенком на руках, ее пришел навестить отец. С ним была его новая жена, которая, увидев весь ужас положения, хотела остаться и помочь, но он не позволил…

А жизнь не стояла на месте, не мог оставаться на месте и театр Марка Рубина – нужно было кормить труппу. Едва похоронив сына Галина Вишневская с мужем снова ехала на гастроли. Но остался в душе след от невозврат-ной потери, окончательно определилось отношение к отцу – она вычеркнула его из своей жизни. (Через некоторое время он был арестован и осужден по 58-й– политической – статье на 10 лет). К матери неприязни не было, воспоминания о ней окрашивались теплотой и жалостью к ее неудавшейся жизни. В последний раз Галина Вишневская встретилась с матерью, умирающей от рака в одной из больниц Ленинграда в 1948 году.

Во второй половине 1940-х годов в СССР начинается борьба с формалистами и космополитами. Первыми принимают на себя удар ленинградцы – Анна Ахматова и Михаил Зощенко. Выходит постановление партии и правительства о формализме в музыке против творчества композиторов С. Прокофьева и Д. Шостаковича. Один за другим подписываются приказы, обязывающие театры ставить современные пьесы, прославляющие партию. В 1947–1949 годах актеры играют почти в пустых залах – публика перестает ходить в театр.

В 1948 году, когда наступило засилье подобного репертуара, Галина Вишневская и Марк Рубин ушли из театра. Вишневская подготовила программу эстрадных песен, чтобы давать сольные концерты. Марк стал ее администратором. Они купили машину – «Победу», на которой разъезжали по маленьким провинциальным городкам и селам с пианистом-аккомпаниатором, скрипачом или чтецом – для начала программы. Выезжали обычно месяца на два, двигались по намеченному маршруту, почти каждый день давая концерты. За два месяца гастролей удавалось заработать приличную сумму и по возвращении в Ленинград жить некоторое время не работая – ходить в театры, в филармонию на симфонические концерты, слушать знаменитых певцов, приезжающих на гастроли. Слыша хорошее пение, Галина легко могла вызвать в воображении сценический образ. И наоборот, сценическое воплощение в театре разбивало ее собственное представление, обезоруживало восприятие, поэтому оперой она не увлекалась. Идеалом эстрадного пения для Вишневской была в те годы Клавдия Шульженко. Галина пела ее песни на своих концертах. Поскольку ноты купить было невозможно – репертуар был собственностью певицы, – приходя на ее концерт, Вишневская запоминала музыку и слова, потом показывала аккомпаниатору, который подбирал аккомпанемент и записывал на нотную бумагу. Вокальных возможностей для исполнения песенного репертуара у Галины Вишневской было вполне достаточно. Несмотря на это она продолжала пробовать вернуть себе голос, занимаясь вокалом с разными педагогами. Но ни один из них не мог ей помочь: голос приобрел низкие ноты, но верхний регистр был отрезан.

Все изменила встреча с ленинградским педагогом Верой Николаевной Гариной. Вере Николаевне было в то время восемьдесят лет. Она училась пению еще в XIX веке у знаменитой Полины де Лука, в Вене, пела за границей. Выйдя замуж за владельца фабрики музыкальных инструментов в Петербурге, она оставила певческую карьеру и занялась преподаванием. В ее комнатку в огромном, когда-то собственном доме на улице Маяковского и привела однажды подруга Галину Вишневскую. На первом же прослушивании Вера Николаевна поняла, что у Галины не меццо-сопрано, как уверяли ее все предыдущие педагоги, а настоящее сопрано. Галине повезло: учительница, у которой ни тогда, ни позже не появилось других талантливых певцов профессионалов, смогла не только разобраться в ее голосе, но и ощутить его особенности, физиологию и показать безошибочные приемы, воспринятые Вишневской с легкостью и принесшие ей огромную пользу. Через полгода занятий с Верой Николаевной Вишневская вновь обрела свой полный диапазон – две с половиной октавы, к концу года уже пела на уроках арии из опер Дж. Верди, Дж. Пуччини, П. Чайковского.

Занималась я как одержимая. С мыслью о Вере Николаевне засыпала, с мыслью о ней и просыпалась – и шла на урок. Другой жизни не знала: съездить на гастроли, заработать денег – и обратно в Ленинград, заниматься с Верой Николаевной. У нас с нею было удивительное взаимопонимание. Она меня чувствовала, как свой собственный организм, голосом показывала мне вокальные приемы. Конечно, голос в восемьдесят лет, да еще сопрано, не может звучать по-настоящему, но я моментально ее понимала, сначала копировала ее прием, а потом старалась сознательно разобраться в том, почему та или иная фраза таким образом зазвучала.

 Летом 1951 года внезапно пришла беда: во время гастролей в Крыму не привыкшая себя беречь Вишневская заболела. Диагноз поставили очень быстро – открытая форма туберкулеза. Врачи и в Крыму, и в Ленинграде, настоятельно рекомендовали во избежание начала скоротечного процесса наложить пневмоторакс, то есть поддуть, сжать легкое. Это означало бы конец певческой карьере. Другого пути к спасению не было, но в последний момент, уже на операционном столе, Вишневская отказалась от операции и уехала из больницы домой, дав подписку, что всю ответственность за последствия своего решения берет на себя – к чему жизнь, если не будет голоса.

Марк Рубин продавал всё, что возможно, и покупал только появившийся тогда и очень дорогой стрептомицин. Вишневская стала лечиться в санатории под Ленинградом. Врачи петь запрещали, а она пела. Это было сильнее страха смерти, и впоследствии она считала, что пением спасла себя. Наступившее через два месяца улучшение казалось чудом: исчезли палочки Коха, затянулась каверна. Прошел еще месяц, и Вишневская уже вновь выступала в концертах. Продолжая петь свой прежний репертуар, на уроках Веры Николаевны Галина Вишневская была уже певицей с хорошей техникой, с большим, раскрытым оперным звуком.

К концу второго года занятий для нее не существовало технических трудностей. Она научилась филировать звук, петь piano, и пользуясь всеми вокальными приемами совершенно сознательно, могла реализовать свои природные возможности – драматический дар и музыкальность. Весной 1952 года начался конкурсный отбор в стажерскую труппу Большого театра. Представители Большого театра побывали почти во всех крупных городах Советского Союза: в Ленинграде, Киеве, Харькове, Саратове, Одессе, Минске, Свердловске, Новосибирске и многих других. Однажды, проходя по Невскому проспекту мимо Дома актера, Галина Вишневская увидела афишу конкурса и решила зайти послушать. Ее удивил невысокий уровень конкурсантов, и внезапно пришла мысль попытать счастья. Шел третий – последний день конкурса. Члены жюри – тенор Большого театра С. Хромченко, пианист С. Бриккер и Н. Дугин, заинтригованные желанием очаровательной молодой девушки исполнить арию «Берег Нила» из оперы Дж. Верди «Аида», разрешили ей в этот же день прослушиваться без записи. Выступление Вишневской необычайно профессиональное и яркое, привело членов жюри в изумление, и ее сразу же пригласили на второй тур. Вера Николаевна рекомендовала петь все ту же арию «Берег Нила», в которой можно было показать сразу все: и диапазон, и владение голосом, и профессиональную выносливость. На второй тур в Москву прибыло более 100 человек конкурсантов, на третий прошло не больше пятнадцати, и среди них Галина Вишневская. В Бетховенском зале Большого театра слушали конкурс все солисты труппы, в составе жюри – знаменитые певцы и певицы: М. Максакова, В. Давыдова, Е. Кругликова, Н. Шпиллер, Н. Х